Научный полк

Акция «Научный полк» проводится Министерством науки и высшего образования Российской Федерации совместно с подведомственными образовательными организациями высшего образования и научными организациями уже не первый год. В течение двух месяцев мы будем рассказывать о студентах и преподавателях Нашего Университета в годы Великой Отечественной войны, о вкладе научных коллективов в нашу Победу, о том, как развивалась наука в период Великой Отечественной войны и о ее восстановлении в послевоенные годы.

Многие материалы в этом разделе ранее публиковались в университетской газете "Пульс" или являются частью экспозиции университетского Музея. И не спроста. И "Пульс", и Музей - важные хранители сведений о жизни Университета. Обратитесь к ним, и вам откроется огромный Университетский мир. Архив и новые номера "Пульса" в любое время дня и ночи доступны здесь, как, кстати, и виртуальные выставки Музея. И, конечно, вы всегда можете записаться на экскурсию.

 1942

Аэрофотосъемка 1942 г. Территория 1ЛМИ


Несмотря на голод, постоянные бомбардировки и обстрелы, жизнь в институте продолжалась. Шли операции, читались лекции, проводились семинары… Именно работа позволяла отвлечься от мрачной картины суровой блокадной повседневности, именно она давала силы выжить, когда закончились все запасы еды дома, когда в кармане уже нет продуктовой карточки, когда в небе вновь немецкие самолеты.

«Осень 1941 г. Принесли девушку с раздробленным бедром и дали ей наркоз. Джанелидзе взрезал мышцы и, преодолевая сопротивление расходящихся краев кости, в несколько приемов поддел под них металлический желобок. Даже я, профан, не могла налюбоваться изяществом и силой этой работы, свободной уверенностью этих рук. Единственное, в чем я хорошо знала толк и что дошло до меня полностью — это чистота и бесшумность… Никакой нервозности… Внезапно в эту сосредоточенную тишину вторглась сирена. Колебнулась почва. Задребезжали стекла. Сидящие на скамьях невольно повернулись к выходу. „Операция еще не кончена“, — жестко сказал Джанелидзе своим гортанным голосом. И только когда грянуло где-то совсем рядом, операционный стол передвинули в другое, лишенное стекол помещение».


«Наша жизнь совсем особенная…
Ею нужно пожить, чтобы понять»

(М. Д. Тушинский)

О жизни и смерти ленинградцев в блокадном городе написано множество пронзительных книг. Мы не будем повторять общеизвестные факты, а предоставим слово пережившим страшные дни…

Студентка 1 ЛМИ военного времени Н. Г. Тенигина: «Одна из главных забот жителей блокадного Ленинграда заключалась в поиске пропитания для себя и своих близких. Как никогда ранее карточка, в большинстве случаев, дающая право получить скудный кусок хлеба, становилась единственной преградой между человеком и смертью, именно от нее зависело, наступит ли завтра…
С сентября по ноябрь 1941 года пять раз снижался продовольственный паек ленинградцев. 20 ноября 1941 года устанавливается минимальная норма выдачи хлеба. Эта норма существовала 35 дней — до 25 декабря 1941 года».

Воспоминания студентки Л. Турецкой (Гревниной): «4 декабря 1941 года Кожевенный завод „Коминтерн“ из-за отсутствия топлива и электроэнергии частично законсервировали. В связи с этим старые, не использованные в производстве кож просоленные разные шкуры разделили на небольшие части и выдали заводским работникам, в том числе и моему отцу. Вот мы и обрабатываем их, делим на кусочки, нанизываем на кочергу, опаливаем внутри „буржуйки“, тщательно соскабливаем обгорелую шерсть, моем, очень долго развариваем, потом размалываем в мясорубке и заливаем, таким образом получали студень, который сохранял наши силы…»

Воспоминания профессора В. В. Ставской: «Воду для главной кухни возили с Большой Невки (9 000–12 000 литров ежедневно). 5–6 сотрудников кухни впрягались в сани и возили воду с Большой Невки в полутора километрах от института. Приходилось делать по 5–6 рейсов, чтобы обеспечить кухню водой по голодной норме. Каж- дое отделение самостоятельно заготавливает воду для своих нужд. Для бытовых нужд пользовались водой из Карповки, которую фильтровали через 4 слоя марли. Нечистоты выносили ведрами. Из-за остановки котельной пищу можно было готовить только в одном котле. Пока монтировали второй котел, раненые военнослужащие получали горячую еду 2–3 раза в день, другие больные 1 или 2 раза, остальная еда выдавалась сухим пайком… Были закуплены два котла системы Стребеля и котел СП. Эти котлы отапливались дровами, что дало возможность иметь горячую воду, наладить стерилизацию посуды».


Библиотекари 1 ЛМИ делали все возможное, чтобы сохранить библиотечный фонд и обеспечить всех студентов учебниками. Выдача книг в научном отделе сократилась в 1941–1942 гг., но развился межбиблиотечный абонемент по снабжению расположенных поблизости военных госпиталей
литературой.
Из «Воспоминаний» Т. А. Никифоровской, заведующей библиотекой 1 ЛМИ в 1940–1942 годах: «В художественном отделе бывало тогда особенно много читателей — студентов и преподавателей. Многие запасались книгами для чтения в бомбоубежище или во время дежурства. Большим спросом пользовалась приключенческая литература, например, романы Дюма. Самой мне в трудные дни блокады особенно нравились северные рассказы Джека Лондона, герои которых переносят голод и холод, не утрачивая мужества и энергии…»

Из «Воспоминаний» Н. А. Никифоровской: «5 января. Холод в библиотеке: „Кажется холоднее, чем на улице“ — так говорят читатели; 8 января. На абонементе художественного отдела — 0 градусов. Обстрел, несмотря на распоряжение прекратить выдачу книг, она не прекращалась; 12 января. На абонементе художественного отдела — −4. Чернила замерзают. На улице мороз −30. В столовой столпотворение; 15 января. Видела во дворе больницы, как очищали приемный покой: покойников клали на тележку, как дрова. Стало нехорошо, голова закружилась; 16 января. Дома очередь за водой (в подвале). Только и слышны разговоры о наших победах; 17 января. В столовой с помощью Милицы Александровны получила обед (дежурила 2 часа). В художественном отделе на абонементе невероятное количество читателей; 19 января. Читателей опять очень много, а библиотекарей мало. Умерла Е. К. Порембская; 20 января. В библиотеку приходили И. Д. Страшун и Ю. М. Гефтер за литературой».

Т. А. Никифоровская вспоминала: «Поручено было библиотекарю М. Г. Гримм отобрать литературу — книги по оказанию первой помощи при ранениях, при отравлениях ОВ, разные руководства для медсестер, фельдшеров. Таких книг оказалось не очень много. Единственные экземпляры были оставлены для читального зала, помеченные буквой „ОБ“ (оборонного значения). Была специальная картотека таких книг».


Борис Петрович Абрамсон писал в своем дневнике:

«Говорят, что мы герои. Может быть и так, но я не чувствую себя героем, хотя и привык оперировать под звуки рвущихся на расстоянии 50 метров фугасных бомб и снарядов и читать лекции под звуки зениток. 1 декабря 1941 г. Вчерашнее дежурство было особенно тяжелым. С двух часов дня подвезли сразу 26 раненых, пострадавших от артиллерийского обстрела — снаряд попал в трамвай. Очень много тяжелых ранений, преимущественно раздробления нижних конечностей. Тяжелая картина. К ночи, когда закончились операции, в углу операционной — груда ампутированных человеческих ног…»

«Сказывается голод! В октябре, а в особенности в ноябре, я его остро чувствую. В особенности болезненно переживаю недостаток хлеба… Стараешься побольше оперировать, время идет быстрее, голод не так ощущается… Ежедневно в больницу поступает 10–15 истощенных людей, погибших от голода. Запавшие застывшие»

2 ноября 1942 года институт выпустил 225 молодых врачей, их них 40 человек с отличием. Из дневника Б. П. Абрамсона: «2 ноября 1942 г. 23 ч. 15 мин. Вчера был совсем „мирный“ вечер. Состоялся торжественный 47-й выпуск врачей нашего института. Окончило его 225 человек — все мои питомцы. Приятно было поэтому выступить перед ними с прощальным словом и почувствовать на себе дыхание этой общей любви… После торжественной части был отличный концерт, потом ужин (по талончикам — рюмка водки, винегрет, 4 кусочка хлеба, 10 гр. масла, 10 гр. икры и 10 гр. сыра — сохраняю для памяти и для сравнения с будущими банкетами!) и, наконец, танцы. И я потанцевал с моими милыми девушками».

Из дневника Б. П. Абрамсона: «16 апреля 1943 г. Вернувшись в клинику, застал большую партию свежих раненых, доставленных после обстрела. Только началась их обработка, как дали тревогу — бомбы падали совсем близко, зенитки били так, что стены дрожали, наконец, погас свет. В это время шла лапаротомия (ранение почки и толстой кишки), которую кончал при летучей мыши. Тревога была „смешанной“ — одновременно налет с воздуха и близкий артобстрел. Слышны были все доступные нам звуки — гул немецкого мотора, удары зениток, разрывы бомб, свист снарядов и их разрывы. Тут уж самые крепкие нервы не выдержат! А надо выдержать!
18 мая 1943 г., вторник. С немецкой точностью в 23:45 — очередная тревога. Ясная белая ночь».

На этом записи в дневнике Бориса Петровича Абрамсона обрываются. 25 мая 1943 года, 79 лет назад, днем, торопясь на совещание в Институт переливания крови на 2-й Советской улице, он погиб от случайного осколка бомбы на пороге института.


Из «Воспоминаний» студентки Н. Найбич: «На стенах в нашем общежитии на Петроградской набережной, дом № 44, был иней. Воду мы приносили с Большой Нев-ки, где наши военные бойцы сделали прорубь. По очереди с чайником ходили мы за водой, спасаясь от голода и холода. А вода в этом чайнике потом замерзала в наших комнатах, т.к. температура на улице была тогда 3 градуса и общежитие не отапливалось. Началась дистрофия 2–3 стадии и др. ‹…› Организмы наши стали сдавать, стали умирать наши студенты (первые — мальчики)…»

«На территории нашего общежития и рядом с институтом располагалась одна из частей 12-го гвардейского артиллерийского полка — Красносельского. Бойцы, командиры этого полка, много сделали для нас, студентов. Они нам приносили го-
рючее в коптилки, которые освещали наши замерзшие, с инеем на стенах комнаты, они нам приносили листы различной бумаги, на которой мы могли писать лекции (ведь тетрадей не было), они делились с нами кусочком хлеба (получали они 300 грамм, а мы 125). Сделали нам прорубь на Большой Невке, собрали всех наших умерших и лежавших на улице, около общежития, студентов и сложили аккуратно на берегу реки Карповки, а потом, когда у них, бойцов, появились силы, и похоронили умерших студентов на Пискаревском кладбище. ‹…› Мы слушали лекции таких прекрасных профессоров, как Гротель, Черноруцкий, Глухов, Чернова, Скробанский, Ундриц и многих других. Они читали нам лекции и проводили занятия в холодных аудиториях, освещенные светом коптилок, так же, как и мы, одетые в пальто, такие же голодные, но крепкие духом и верящие в скорую победу».

«2 сентября 1943 г. получила диплом об окончании 1ЛМИ, вручал И. Д. Страшун. Окончило нас, кажется, 130 человек (а курс был в 800, 300 человек в 1940 году из 3-го мед. института присоединили). Оставили нас работать в г. Ленинграде, но когда освободили Псков, Нарву, Новгород, нас, молодых врачей, направили в эти освобожденные районы. Я прибыла в Псков и увидела одни руины, трубы, уцелевшие от взорванных домов землянки. Много прибыло ленинградцев. Больницы там были разрушены. Вначале жили в конюшне, потом разминирован был один из уцелевших домов, куда нас поместили (окна были забиты фанерой), печки не было и т.д. В Пскове было чистое небо, а земля заминирована. Молодых врачей, выпускников 1ЛМИ (блокадников, как называли нас тогда) наградили медалью „За доблестный труд в Великой Отечественной войне“».

«На новый 1943 год нам кто-то из военных принес маленькую елочку, мы ее убрали. „Буржуйки“ наши топились „по-черному“, и игрушки, как и мы все, были закоптившиеся. У меня сохранилась одна такая закоптившаяся игрушка — маленькая кукла, она для меня самая дорогая, самая красивая, ведь на новый 1943 год она украшала нашу елку в блокадном Ленинграде! Эти тетради и эту елочную игрушку я храню, как реликвию. И думаю сдать их в музей обороны Ленинграда, пусть все знают, что студенты прославленного 1 ЛМИ, несмотря на нечеловеческие блокадные условия, учились, работали, обороняли Ленинград и даже елку убрали к Новому 1943 году».