Научный полк

Акция «Научный полк» проводится Министерством науки и высшего образования Российской Федерации совместно с подведомственными образовательными организациями высшего образования и научными организациями уже не первый год. В течение двух месяцев мы будем рассказывать о студентах и преподавателях Нашего Университета в годы Великой Отечественной войны, о вкладе научных коллективов в нашу Победу, о том, как развивалась наука в период Великой Отечественной войны и о ее восстановлении в послевоенные годы.

Многие материалы в этом разделе ранее публиковались в университетской газете "Пульс" или являются частью экспозиции университетского Музея. И не спроста. И "Пульс", и Музей - важные хранители сведений о жизни Университета. Обратитесь к ним, и вам откроется огромный Университетский мир. Архив и новые номера "Пульса" в любое время дня и ночи доступны здесь, как, кстати, и виртуальные выставки Музея. И, конечно, вы всегда можете записаться на экскурсию.

 1942

Аэрофотосъемка 1942 г. Территория 1ЛМИ


Поликлиника 1 ЛМИ работала всю блокаду. Молодые врачи и студенты работали только по квартирной помощи, выполняли ежедневно по 15–20 вызовов.

В отчете И. Д. Страшуна на заседании Ученого совета института 28 июня 1943 года ситуация страшной зимы излагалась следующим образом: «С конца ноября 1941 г. стало резко возрастать число больных алиментарной дистрофией, в декабре – феврале 1942 г. они составляли 90–95 % поступавших в терапевтические стационары пациентов… Наиболее высокой была смертность в первом квартале: в январе 30 %, в марте достигла 37,7 %. Средняя смертность за II квартал составила 25 %, затем она снижается и в декабре 1942 года достигает 9,9 %. ‹…› За 1942 год через стационар 1 ЛМИ прошло 11 000 человек».

Воспоминания Е. М. Варсонофьевой (Кленицкой), работавшей в акушерско-гинекологической клинике 1 ЛМИ: «Лекарств недоставало, мало было шприцов и белья. Истории болезни записывались на сохранившихся черновиках научных работ, на обоях и еще на чем-то… Мы, едва передвигаясь сами, продолжали оказывать помощь несчастным роженицам, обессиленным, отечным, с бесконечными припадками — эклампсиями. К нашему удивлению, раны у них чаще всего заживали первичным натяжением. Был период, когда в день объявляли 16–18 тревог… Был случай, что в один из таких дней, когда бомба упала вблизи от клиники, взрывной волной выбросило из операционной стол вместе с больной, операторов и ассистентов…»

Появились необычные формы патологии: соматические заболевания, поздний токсикоз приобрели чрезвычайно тяжелое течение, развиваясь на фоне алиментарной дистрофии и авитаминозов. Материнская смертность по городу возросла в 10 раз, достигая 2,4 % (1941 год).

Из «Дневника» (1942 год) Б. П. Абрамсона, заведующего кафедрой общей хирургии: «И каким страшным стало лицо хирургии зимы 1942 года! Обходы — в шубе с поднятым воротником и в шапке, перевязки в палатах нестерильным материалом и инструментами. Делаем и кое-какие операции — за месяц было несколько ущемленных грыж, две прободные язвы; ампутации, спицы. Все это делаем в отепленной третьей палате первого хирургического отделения, только днем, без стерильных халатов и в присутствии больных».

Из воспоминаний В. В. Рогачевской, заместителя главного врача поликлиники № 31 по медицинской части: «Я работала в филиале терапевтической клиники Г. Ф. Ланга. Размещался он в первом учебном корпусе, на четвертом этаже. Тревога, всех больных спустили вниз, а один в палате остался длинный, худой, ему не подняться. Не знаю, откуда силы взялись, помогла ему встать, дотащила до носилок, а потом бегала за санитарами, чтобы доставить его в убежище».

Из воспоминаний В. Д. Любимовой, медсестры кафедры болезней уха, горла и носа (1942 год): «Сил санитарок и сестер с трудом хватает для носки воды и удаления нечистот. При отсутствии света и невозможности пользоваться эндоскопией диагноз приходилось нередко ставить по анамнезу, данным наружного осмотра, ощупывания, тембру голоса и т. д.»

В протоколе заседания партбюро от 5 мая 1942 года приводятся следующие обобщающие цифры по работе поликлиники за первую половину 1942 года: «В январе из 10 735 вызовов было выполнено только 6 532, в феврале из 13 421 вызова было выполнено лишь 5 735, т.к. из штатных 32-х врачей работали лишь 12, остальные болели. ‹…› В конце апреля мы еще не довыполняли 2 тыс. (вызовов) в день, теперь выполняем вызовы с задержкой на день… за 4 дня пропустили 4 880 чел.»


Алиментарную дистрофию зимы 1942 года и ранней весны 1943 года сменяют туберкулез, пневмонии, вирусный гепатит. Начали нарастать заболевания сердечно-сосудистой системы. Возникала эпидемия «Ленинградской гипертонической болезни». Из «Дневника» В. Г. Гаршина: «Поздней осенью 1942 г., когда мы уже изживали голодную болезнь, состав больных в наших больницах стал меняться. Во время голода сердечных больных почти не было. Осенью количество их стало нарастать. Это начали сдавать ленинградские сердца. До войны умирало 3–4%. А теперь 40–50%!»

Из «Дневника» В. Г. Гаршина: «На вскрытии больше гипертрофированные сердца… Сжались сосуды, сузились мелкие артерии всего тела. И чтобы протолкнуть кровь через эти суженные сосуды, чтобы дать тканям необходимое количество крови, сердце работает все сильнее, оно поднимает давление внутри сосудов. Ткани теперь получают достаточно крови, но сердце из-за этого увеличивается, как любая мышца при повышенной работе. По основному признаку — по повышенному давлению — эта болезнь называется гипертонической. В ее основе лежит постоянное сужение сосудов. ‹…› это сосудистый невроз. Здесь, в Ленинграде, за два с половиной года осады, этот фактор выступил с особенной яркостью. Я думаю, что ленинградский „эксперимент“ (постоянная опасность, работа под обстрелом, потеря близких, ужасы голода, бомбежек, главное — длительно и без передышки) в значительной мере решил проблему гипертонической болезни.
Повышенное давление меняет не только сердца, но и сосуды, особенно сосуды мозга и почек. Кровоизлияния в мозг, мозговые удары — это результат гипертонической болезни, равно как и некоторые поражения почек. Но они пришли позднее, уже в середине 1943 года».

Заведующий кафедрой патологической анатомии 1 ЛМИ (1944–1952) В. Г. Гаршин понял, какой важный для последующих поколений материал сосредоточивается в руках его малочисленного коллектива, и работал с возрастающим напряжением. В декабре 1943 года он провел пять научно-практических конференций, посвященных патоморфологии инфекционного гепатита, особенностям поражения сердца у больных артериальной гипертензии и перенесенной ранее алиментарной дистрофии, выступил на конференции врачей Ленинградского фронта по вопросам патологической анатомии огнестрельных остеомиелитов и прогрессирования туберкулеза после ранений. Деятельность В. Г. Гаршина в блокадном Ленинграде была отмечена правительственной наградой.


 

Накопленный за годы войны научный материал стал основой для фундаментальных обобщающих работ. Одной из самых значимых стала коллективная монография «Алиментарная дистрофия и авитаминозы. Научные наблюдения за два года войны», изданная летом 1944 года в сборнике «Ученые записки 1ЛМИ». Всего же за годы войны сотрудниками 1ЛМИ было издано 11 монографий и 3 учебника. Из воспоминаний Ю. М. Гефтер: «История нам не простит, если мы не проведем исследования нарушений обмена веществ у больных блокированного Ленинграда. Специально создать такие условия для исследования будет невозможно».

М. Д. Тушинским и В. А. Гольманом, на основании материалов, полученных на базе пропедевтической терапевтической клиники 1ЛМИ и Центрального аптечного склада, была подготовлена работа «О клинических испытаниях фармацевтических препаратов, изготовленных во время блокады Ленинграда».
Доцент З. В. Оглоблина разработала методику лечения острой артериальной непроходимости. Доктор Н. В. Коваленко — методику лечения закрытых переломов бедра. П. П. Львов, заведующий кафедрой челюстно-лицевой хирургии, разработал методы лечения слизистой рта при дистрофических изменения. Доктор А. И. Дардык изучал вторичное кровотечение крупных кровеносных сосудов после огнестрельных челюстно-лицевых ранений и т.д. Акушерско-гинекологическая клиника под руководством К. К. Скробанского занималась изучением родов и смертей матерей и новорожденных, а также акушерско-гинекологической помощью в Ленинграде.
Е. Л. Вендерович классифицировал последствия закрытой травмы головного мозга. Е. С. Драчинская уделяла большое внимание лечению огнестрельных и тяжелых переломов. К. Т. Глухов изучал проблемы ранней диагностики и адекватной терапии смертельно опасной и распространенной в то время инфекции сыпного тифа. В 1944 году им была издана монография «Течение сыпного тифа при пониженном питании». Т. С. Истаманова описала асцитическую форму алиментарной дистрофии, проанализировала особенности патогенеза и клиники пневмоний у раненых, в том числе в грудную клетку.

Сотрудники института играли ведущую роль в восстановлении работы научных обществ, деятельность которых возобновилась в начале мая 1942 года. Первым начало свои заседания общество терапевтов, председателем которого был избран М. В. Черноруцкий. В. Г. Гаршин: «Собрался почти весь медицинский мир города. ‹…› Прежде я не видел таких дружных заседаний — как-то отпали мелкие страстишки, не сказывались ложные самолюбия, не было мелкого соревнования, суетной погони за приоритетом. Я иногда забирался на верхние скамьи высокого амфитеатра аудитории и смотрел на склоненные над бумагой головы, седые и лысые, русые и темново- лосые, мужские и женские. Почти все усердно записывали. Понял — люди учились друг у друга». Возобновились заседания общества паталогоанатомов, Пироговского общества, научных обществ акушеров и гинекологов, невропатологов.

В 1943 году в Ленинграде впервые в стране при Ленгорздравотделе был введен институт главных специалистов, куда вошли: М. Д. Тушинский (главный терапевт города), М. В. Черноруцкий (председатель комитета по изучению алиментарной дистрофии), Д. М. Гротель (председатель комитета по гипертонической болезни), В. Г. Гаршин (главный патологоанатом), К. Т. Глухов (главный инфекционист), К. К. Скробанский (главный акушер-гинеколог).


Из воспоминаний В. Г. Гаршина: «В дни блокады в ЛМИ кипела не только повседневная суета: забота о больных, обучение студентов и т.д., развивалась и наука. В эти суровые будни сотрудники института не забывали, что научная составляющая является одной из главных задач 1ЛМИ, и она не должна прерваться ни при каких обстоятельствах…

…Вскрытие трупов и установление диагноза смерти — главная задача прозектора. Это были почти сплошь дистрофики. Так вот что делает голод?! Жира нет нигде — ну, это понятно. Но органы, органы! Голод съел их. Вот печень — она потеряла почти 2/3 своего веса. Сердце — оно теряет больше трети своего вещества, нередко почти половину, а селезенка уменьшается в несколько раз. Страшная третья стадия дистрофии — необратимая. Организм потребил не только свои запасы, но разрушил и структуру клеток. Мы все это знали теоретически, нужно все было пощупать своими руками, посмотреть своими глазами, изучить под микроскопом. Нужно с холодным сердцем изучать все эти исключительно интересные изменения структуры органа, структуры клеток. Передо мною редкостный „эксперимент, поставленный самой жизнью“, я жадно всматриваюсь и стремлюсь понять сущность этих изменений, это волнует. …Я был поражен несовпадением клинических и анатомических диагнозов. Это было так необычно в нашей прекрасной больнице. На конференциях мы — прозектора и клиницисты, старались вскрыть причины такой дефектной работы. Это было необходимо — так дальше работать нельзя. Мы выяснили: основная причина — голод».


«Вскрывали трупы бойцов. Вместе с хирургами думали о причинах смерти, изучали раны, повреждения. А главное — изучали ошибки диагностики. Особенно трудны для диагноза слепые ранения. Ранят в грудь, а осколок прошел в брюшную полость — не поставлен диагноз. Эти сопоставления анатомических и клинических диагнозов улучшают диагностику. Мы не ограничиваемся разбором у секционного стола, мы выносим разбор на конференции врачей. Нужно завоевать авторитет у клиницистов, такт нужен — нельзя впадать в прокурорский тон, но и замазывать нельзя — только при этом идет действительно плодотворное обсуждение всех промашек в диагнозе. Все это, впрочем, моя постоянная работа — с войной изменился только материал, увеличилось количество вскрытий — работы стало больше…

…Нахлынули родственники. Одни — с застывшими маскообразными лицами, другие — с истерическими воплями и криками. Как трудно их успокоить, заставить разумно отвечать, а это необходимо, нужно ведь выдать документы, объяснить, как похоронить их близких. Эти часы и дни в морге после бомбежек — воспоминание на всю жизнь. Я привык в какой-то мере принимать на себя тяжесть горя и ужаса родственников умерших. Но здесь все меры превзойдены. К вечеру парализуется душа.
Ловлю себя на выработанной личине участия, на трафаретных фразах. В эти дни уходишь опустошенным…

…Мы …свидетельства о смерти давали. Это сначала десятки, потом сотни. …Они лежат в морге, в секционных залах, вокруг прозекторской во дворе, около нее на улице. Их засыпает снег. На морозе они становятся твердыми, как мрамор. В прозекторскую трудно войти, завалены дворы и коридоры, чтобы не наступить на труп. Санитаров в прозекторской почти нет — вымерли. …Бросил работать — свалился — плохо, быть может, и не встать. Умерла в лаборатории санитарка. Нашли утром — в комочек свернулась под теплым платком и в новых коричневых валенках…

…Я смотрел на своих людей и не узнавал их. Что-то изменилось. Потом понял — начало сказываться недоедание, стали уходить силы…»